Неточные совпадения
Варвара рассказывала, что он по недосмотру ее вошел в комнату Лидии, когда Маракуев занимался там с
учениками, — вошел, но тотчас же захлопнул дверь и потом сердито
спросил Варвару...
Учитель встречал детей молчаливой, неясной улыбкой; во всякое время дня он казался человеком только что проснувшимся. Он тотчас ложился вверх лицом на койку, койка уныло скрипела. Запустив пальцы рук в рыжие, нечесанные космы жестких и прямых волос, подняв к потолку расколотую, медную бородку, не глядя на
учеников, он
спрашивал и рассказывал тихим голосом, внятными словами, но Дронов находил, что учитель говорит «из-под печки».
— Нет, — ответил Самгин, оглядываясь, — все вокруг как будто изменилось, потемнело, сдвинулось теснее, а Марина — выросла. Она
спрашивала его, точно
ученика, что он читал по истории мистических сект, по истории церкви? Его отрицательные ответы смешили ее.
— Ты что не играешь? — наскакивал на Клима во время перемен Иван Дронов, раскаленный докрасна, сверкающий, счастливый. Он действительно шел в рядах первых
учеников класса и первых шалунов всей гимназии, казалось, что он торопится сыграть все игры, от которых его оттолкнули Туробоев и Борис Варавка. Возвращаясь из гимназии с Климом и Дмитрием, он самоуверенно посвистывал, бесцеремонно высмеивая неудачи братьев, но нередко
спрашивал Клима...
— Ты что, Клим? — быстро
спросила мать, учитель спрятал руки за спину и ушел, не взглянув на
ученика.
Когда опекун привез его в школу и посадили его на лавку, во время класса, кажется, первым бы делом новичка было вслушаться, что
спрашивает учитель, что отвечают
ученики.
Если студент университета, Ляпин
спросит, какого факультета, и сам назовет его профессоров, а если
ученик школы живописи,
спросит — в каком классе, в натурном ли, в головном ли, и тоже о преподавателях поговорит, причем каждого по имени-отчеству назовет.
Колоссальный, исполненный религиозной поэзии проект Витберга поразил Александра. Он остановился перед ним и об нем первом
спросил, кем он представлен. Распечатали пакет и нашли неизвестное имя
ученика академии.
Педанты, которые каплями пота и одышкой измеряют труд мысли, усомнятся в этом… Ну, а как же,
спросим мы их, Прудон и Белинский, неужели они не лучше поняли — хоть бы методу Гегеля, чем все схоласты, изучавшие ее до потери волос и до морщин? А ведь ни тот, ни другой не знали по-немецки, ни тот, ни другой не читали ни одного гегелевского произведения, ни одной диссертации его левых и правых последователей, а только иногда говорили об его методе с его
учениками.
Узнав, в чем дело, он призвал обоих и при всех
учениках спросил у поляка...
— А я именно об этом
спрашивал. Читайте вы! — сказал он
ученику, перед которым лежала книжка басен.
Если
ученик ошибался, Кранц тотчас же принимался передразнивать его, долго кривляясь и коверкая слова на все лады. Предлоги он
спрашивал жестами: ткнет пальцем вниз и вытянет губы хоботом, — надо отвечать: unten; подымет палец кверху и сделает гримасу, как будто его глаза с желтыми белками следят за полетом птицы, — oben. Быстро подбежит к стене и шлепнет по ней ладонью, — an…
— Ты сломал дерево? —
спросил меня какой-то незнакомый
ученик, подошедший с задней парты.
Затем один из
учеников вышел вперед, и учитель французского языка
спросил его: «Не имеет ли он им что-нибудь сказать по поводу высокого посещения рассадника наук?»
Ученик тотчас же начал на каком-то франко-церковном наречии: «Коман пувонн ну поверь анфан ремерсиерь лилюстрь визитерь» [Как нам, бедным детям, отблагодарить знаменитого посетителя (от фр. comment pouvons-nous pauvres enfants remercier l’illustre visiteur).].
Алексей Андреевич застал там засаленного аптекарского
ученика и снова
спросил об Орлицком. Получив такой же ответ, как и от денщика, граф сказал...
— А позвольте
спросить, тему господина
ученика вы сами одобрили?
— Потом он с теми же
учениками, — продолжал Павел, — зашел нарочно в трактир и вдруг там
спрашивает: «Дайте мне порцию акрид и дивиева меду!»
У этого же Геннадия Николаевича Глаголева был обычаи вызывать к отвечанию урока всегда самых плохих
учеников. Хороших он тревожил редко и только тогда, когда урок был особенно трудный. Часто бывало даже, что хорошему
ученику он выводил за четверть общий балл, ни разу его не
спросив.
— А нашим новым
учеником вы довольны? Как он, старается? Не утомляется? —
спросил он лениво и хмуро и взялся рукою за лоб.
Но так как проверок по этому предмету было очень мало, и многоречивый учитель охотнее
спрашивал наиболее внимательных и способных
учеников, то в начале следующего года я учительской конференцией с директором во главе был переведен ввиду успехов моих в математике и в чтении Цезаря во второй класс.
Один раз, в классе русской грамматики, злой мальчишка Рушка закричал: «Аксаков спит!» Учитель,
спросив у других
учеников, точно ли я спал, и получив утвердительный ответ, едва не поставил меня на колени.
Замечательно, что впоследствии, когда Упадышевский
спрашивал его, отчего Аксаков, самый прилежный
ученик везде, не находится у него в числе лучших
учеников и что, верно, он нехорошо знает свои уроки, священник отвечал: «Нет, уроки он знает твердо; но он не охотник до катехизиса и священной истории».
— Твой слуга, недокрещенец, мой
ученик. Ему поручено было следить твои поступки и пути, чтобы я, в случае опасности, мог помочь тебе. Как он подстерегал твои отношения к дочери боярина,
спроси у него. Унижение, в каком его держали у Образца, научило его лукавству. Отчего ж и род наш так лукав… Слуга твой знал, что я желаю тебе добра; мне повинуясь, преданный тебе, он исполнял должность лазутчика с особенным искусством и усердием. Доказательство — ты этого даже и не подозревал.
— Как же, —
спросил старший из
учеников, — на карте означены другие границы? А ваши, карандашные, можно разом стереть резинкой.
— Тысячи женщин до тебя, о моя прекрасная, задавали своим милым этот вопрос, и сотни веков после тебя они будут
спрашивать об этом своих милых. Три вещи есть в мире, непонятные для меня, и четвертую я не постигаю: путь орла в небе, змеи на скале, корабля среди моря и путь мужчины к сердцу женщины. Это не моя мудрость, Суламифь, это слова Агура, сына Иакеева, слышанные от него
учениками. Но почтим и чужую мудрость.
Если бы меня
спросили, что мне не нравится в теперешних моих
учениках, то я ответил бы на это не сразу и не много, но с достаточной определенностью.
— Пан Лопатин! — воскликнул капитан, выражая на своем лице почтительное удивление. — То есть известное имя. От всех
учеников академии слышал. Очень счастлив знакомством. Желаю вам иметь славу Семирадского и Матейки… Куда же вы переезжаете? —
спросил капитан Гельфрейха.
— Позвольте, Сергей Васильич, — перебила его Варя. — Вот вы говорите, что
ученикам трудно. А кто виноват, позвольте вас
спросить? Например, вы задали
ученикам восьмого класса сочинение на тему: «Пушкин как психолог». Во-первых, нельзя задавать таких трудных тем, а во-вторых, какой же Пушкин психолог? Ну, Щедрин или, положим, Достоевский — другое дело, а Пушкин великий поэт и больше ничего.
Опять о том же
спросили его в доме
ученики его.
Он
спрашивает у
учеников: что̀ про него — сына человеческого — толкуют люди?
«Это он, однако, сделал ошибку!» — подумал Щавинский, когда услышал его чтение, чрезвычайно правильное, но деревянное, с преувеличенно-точным произношением каждой буквы, каким щеголяют первые
ученики, изучающие чужой язык. Но, должно быть, Рыбников и сам это заметил, потому что вскоре захлопнул книжку и
спросил...
— Ну, слушай же, сын. «
Ученики Его
спросили у него: “Равви, кто согрешил: он или родители его, что родился слепым?” Иисус отвечал: “Не согрешили ни он, ни родители его, но это для того, чтобы на нем явилось дело Божие”».
Ученики быстро вскочили на ноги, растерянно хватая свои плащи и дрожа от холода внезапного пробуждения. Сквозь чащу деревьев, озаряя их бегучим огнем факелов, с топотом и шумом, в лязге оружия и хрусте ломающихся веток приближалась толпа воинов и служителей храма. А с другой стороны прибегали трясущиеся от холода
ученики с испуганными, заспанными лицами и, еще не понимая, в чем дело, торопливо
спрашивали...
— А что же ты, Фома? — строго
спросил Иоанн, наблюдавший за действиями и словами
учеников.
— Соловей, — добросовестно повторил
ученик и, подняв недоумевающие глаза на учителя,
спросил: — Со-ло-вей… Что такое?
В продолжение часа я толковал с увлечением, и в то время, как окончательно хотел объяснить прием деления дробей,
ученик мой во все горло зевнул и
спросил меня...
— Не говорите все вдруг. А пусть отвечает тот, кого я буду
спрашивать. Кто заведует блудом, выходи и расскажи, как ты делаешь это теперь с
учениками того, кто запретил переменять жен и сказал, что не должно глядеть на женщину с похотью. Кто заведует блудом?
— А разве смеяться нехорошо? — виновато
спросил почтительнейший из
учеников, ожидая, видимо, что я прочту ему лекцию о смехе, и готовый, сообразно с выводами лекции, засмеяться или загрустить. Но лекции я ему не прочел, и больше мы о маме не говорили.
— У немцев, у англичан, им… там… на все… есть инструмент! Пастор — это человек, это член общества, а у нас? Я вас
спрашиваю, вы священник, ну, скажите сами, пожалуйста: разве может иметь влияние учитель, стоящий умственно ниже
ученика своего?